Вопрос о том, что едят великие, был интересен публике всегда. «Сунуть нос в чужую кастрюлю» отнюдь не считается зазорным, поскольку сопоставлять свое личное положение с положением недосягаемых лиц психологически легче именно на бытовом, кулинарном уровне.

Во-первых, «великие люди» всегда, в любом случае, должны быть умнее «обычного человека». Такова презумпция. Во-вторых, к чему иметь ум и возможности, если не наладить себе нормальную жизнь.

Мы же предпринимаем наш исторический обзор кулинарных привычек великих или известных людей XX столетия единственно с научно-просветительской целью.

Итак, рассказ первый — о Ленине

Ленин происходил из очень интеллигентной семьи. Отец вышел, по сути дела, из низов, причем провинциальных и отчасти инородческих, что заставляло его особенно прилежно почитать и исполнять русские национальные традиции. Мать родилась и воспитывалась в протестантской среде немцев Поволжья, где культивировались немецкие традиции.

С детства в семье у Ленина — строгий распорядок дня, в том числе и питания. Завтрак в будни — в 8 часов утра. В праздники — в 12. Обед в будни — в 14 часов, в праздники — в 16. Ужин ежедневно в 20–21 час.

Еда русско-немецкая. Супы молочные, растительные, крупяные, но редко — русские кислые щи, считавшиеся «тяжелыми» и «грубыми». Редко, сравнительно с волжскими возможностями, и русская уха — иногда летом. Вообще супы не доминировали. Интеллигентность не допускала следовать столь «вульгарному» столу. Это относилось и к хлебу. Черный употреблялся лишь в будни к обеду. К чаю, ужину полагался белый. В воскресные дни и праздники на столе появлялся ситный.

А ведь именно в ситном и в черном хлебе содержатся редкие витамины, необходимые для активной жизнедеятельности: В1, В2, В6, В12, В15, Е. Их Ленин практически не получал.

Мать Мария Александровна, имея на руках хозяйство и большую семью, старалась готовить так, чтобы было поменьше кухонной разделки. Молочные блюда в соединении с мучной основой предоставляли эту возможность, делали кухонную работу «чистой» и «быстрой». Вот почему мясных блюд готовили мало. Да и то говядину лишь отваривали, а не жарили: отваривать было легко и отварная пища считалась «легкой», «полезной», а жарить — надо было возиться и уметь. О ботвинье, окрошке, солянках, рассольниках и кальях, распространенных в Центральной России, здесь даже и не слышали в то время. Среди горячих блюд доминировала яичница, а из немецких — армериттер — моченный в молоке белый хлеб, поджаренный слегка на сковородке на сливочном масле и залитый яйцом. Крутые яйца и яйца всмятку по воскресеньям были обычным блюдом за завтраком и ужином. Другим дежурным блюдом были бутерброды — совсем уже немецкое в то время «кулинарное изделие». Бутерброды делались либо просто с маслом, либо с хорошей копченой рыбой — с осетриной, с балыком, с севрюгой. Именно копченая и соленая красная рыба была единственным сравнительно ценным пищевым компонентом, который получал в детстве Ленин. Она имела огромное значение как источник фосфора. Стоило Ленину на два-три года лишиться даже такого несовершенного домашнего стола, став с 1887 г. студентом Казанского университета, как он приобрел «болезнь желудка», в связи с чем ему было рекомендовано пользоваться щелочными минеральными водами.

В 1891 г. Ленин приезжает в Петербург и, едва сдав экстерном экзамены за университет, хоронит свою младшую сестру Ольгу, курсистку женских Бестужевских курсов, которая умирает от болезни, буквально немыслимой в мирное время да еще в интеллигентной среде, — от брюшного тифа. Единственное объяснение — привычное со времен домашнего житья употребление сырой воды и молока. В Симбирске воду пили сырую, волжскую или ключевую, молоко — парное, от соседки-молочницы. В Петербурге же и того и другого нельзя было делать. То, что на рубеже XX века в России огромное число молодых людей погибало от разных болезней именно в Петербурге, было результатом не столько «сырого петербургского климата» и «полуголодного существования», как тогда считалось, а следствием неприспособленности русской интеллигенции к быту. И.В. Бабушкин, приехав в 1902 г. в Лондон и увидев, в каких условиях жили вожди революционеров Степняк-Кравчинский, Вера Засулич, Мартов, Ульянов, Крупская, откровенно сказал им в глаза буквально следующее: «У русского интеллигента всегда грязь — ему прислуга нужна, а сам он за собой прибрать не умеет». Ленин немедленно сделал для себя из этого вывод: он никогда больше не жил в «коммуналке». За собой же скрупулезно убирал сам, мыл свою тарелку и кружку, собирал крошки со стола, чем поражал уже позднее, в Советской России, наркомов, ученых и простых крестьян, становившихся случайными свидетелями этого.

В период напряженной жизни в Питере в 1893 — 1895 гг., когда создавался «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», у Ленина не было никакой возможности обращать внимание на еду. Питались кое-как, всухомятку. Наедались лишь в большие праздники — на масленицу, на пасху, когда устраивали складчину. Едой в такие моменты, разумеется, наслаждались, но даже в этом случае расценивали ее, скорее, как хорошее средство для конспирации, а не как кулинарное событие. За какие-нибудь два-три года неустроенной холостяцкой жизни Ленин превратился из волжского парня-здоровяка в хилого, исхудавшего, облысевшего интеллигента, страдающего гастритом. Чтобы подлечиться, Ленин отправился в июне 1895 г. на курорт в Швецию и менее чем за месяц восстановил здоровье в частном пансионе, где его восхищение вызвал шведский стол — т. н. «сморгос бурдет», т. е. очень разнообразный мясной, закусочный, холодный бессуповой стол, за которым каждый может выбирать себе приглянувшиеся блюда сам.

В конце 1895 г. следует первый арест. В тюрьме гастрит Ленина вначале обостряется. Но регулярное русское тюремное питание (щи, каша) постепенно стабилизируют положение. И еще более благоприятные условия складываются для Ленина в ссылке. Попав в Красноярске на частную квартиру с полным пансионом, т. е. с обильной русской кормежкой по четыре-пять раз в день и настоящим сибирским меню (щи грибные, телятина, рыба отварная, пироги, пельмени, шанежки, баранина с кашей и др.), Ленин восторженно пишет родным: «Живу хорошо, столом вполне доволен. О минеральной желудочной воде забыл и думать и, надеюсь, скоро забуду и ее название!» Находясь в ссылке, почувствовал себя хорошо.

Ленин и Крупская склонны были думать, что все дело в том, что они пребывают на свежем воздухе, мало работают, много отдыхают и хорошо едят. Все это так. Но они не понимали, что к восстановлению нормальной деятельности желудка ведет регулярное суповое питание, ежедневное употребление щей, главной составной частью которых была не только капуста, но и борщевик сибирский.

Состав продуктов, которыми питались в ссылке Ленин и Крупская, также был весьма здоровым и вкусным. Это было свежее, парное, молодое мясо, свежая речная рыба лучших лососевых сортов, лесная пернатая дичь, разнообразные овощи и грибы, лесные ягоды, мед, квашения и соления.

А вот яиц практически не было в рационе. Молочные продукты были в достаточном количестве, но не доминировали. Одну неделю ели телятину, другую — баранину, поскольку надо было быстрее съесть специально забитого барашка. Молодых бычков и телок забивали исключительно для ссыльных.

Крупская с матерью устроили огород. С ранней весны ели свою редиску и салат. Правда Крупская ни разу не упоминает среди овощей петрушку, лук и чеснок. Не мудрено, что ее стряпней был доволен только Ильич, а все остальные находили ее блюда невкусными и примитивными.

Когда на празднование Нового 1899 года съехались ссыльные со всего округа, то над слишком здоровым видом четы Ульяновых все «охали да ахали», а мать Крупской, приехавшая навестить свою дочь, не удержалась даже от восклицания при виде своего раздобревшего зятя: «Эк вас разнесло!»

Между тем Ленин как будто не только не замечал, что он ел, но даже, когда его прямо спрашивали, нравится ли ему то или иное блюдо, просто не мог ответить ничего вразумительного. Он практически ничего не понимал в еде. В Бельгии, например, он остался равнодушен к изысканному, но не известному ему сочетанию сырой редиски с сыром, чем кровно обидел хозяйку-бельгийку.

Еще одно важное обстоятельство: Ленин в детстве никогда не получал сладкого. Его мать считала, что сладкое — это для девочек. Даже в Новый год мальчикам дарили книги, а не конфеты. Таким образом, Ленин уже с детства расходовал какие-то внутренние резервы мозговой ткани, что и содействовало, несомненно, ее фантастическому износу. Лишь в зрелом возрасте к сладкому его стала приучать Крупская, считавшая сама себя сладкоежкой. Каждый раз Ленин упорно и долго отнекивался и говорил, что это «возмутительно» — навязывать ему, здоровому мужчине, сладости, но тем не менее, как подчеркивает в воспоминаниях Крупская, «все же ел эти сладости с удовольствием». Да иначе и быть не могло: организм этого требовал, но вбитое с детства авторитетом матери табу на сладости крайне трудно было преодолеть даже этому волевому человеку.

По окончании ссылки Ленин уехал в Псков. Не прошло и месяца, как он с тревогой сообщал матери и жене, что положение с его желудком таково, что он серьезно намерен посоветоваться с доктором о своем катаре.

Таким образом, всю трехлетнюю поправку хорошим столом в Сибири «удалось ликвидировать» буквально за месяц сухомятной пищи. Полубольным Ленин выехал летом 1900 г. за границу, в свою первую эмиграцию.

Остановился он вначале в Мюнхене, у какой-то немки, которая кормила его вермишелью, макаронами и клецками, благо Ленин в еде ничего не понимал и никаких претензий к этому кулинарному примитиву не предъявлял. Ел он в этот период фактически один раз в день — в полдень. Получалось, что питался он в это время хуже, чем в русской тюрьме, не говоря уже о привольном житье в русской ссылке.

(Л. Г. Дейч писал в мае 1930 г. в своем дневнике: «Вспомнилось сегодня, что нам отпускалось в сутки на каторге 2 с половиной фунта хлеба (т. е. 1 кг) и 136 г мяса. Крупа, овощи, сало, зелень и прочее — фактически без ограничений». Таким образом, «каторжная норма мяса» составляла в месяц более 3,5 кг, в то время как по карточкам в 1930 г. отпускалось иждивенцам только 1,5 кг, а рабочим — 2,5 кг. Каторжанам в царской России отпускалось мяса больше, чем солдатам срочной службы (130 г в день), учитывая «тяжелые климатические» условия Сибири.)

Когда в январе 1901 г. Крупская приехала в Мюнхен, состояние Ильича было настолько тяжелым, что, хотя ничего не понимала в кухне, она решила все же немедленно наладить домашнюю кормежку. Обедали (т. е. завтракали и обедали одновременно) один раз в день — в 12, стараясь все же поесть что-либо из горячего. Вечером пили чай. Ленин не ходил в эмигрантские забегаловки — ни в кафе, ни в знаменитую кефирную и столовую Аксельрода. Таким образом, он не пил кефир за границей, а продолжал, как и в России, пить цельное или снятое свежее молоко.

В Лондоне, где «домашнее питание» оказалось настолько плохим и примитивным, что это почувствовал даже кулинарно непривередливый Ленин, он принужден был не раз питаться в пабах — пивных, где можно было получить яичницу с беконом, пинту пива и хлеб.

Однако тогдашние русские очень плохо переносили английскую пищу простого уличного люда, им были не по вкусу дежурные бульоны из бычьих хвостов, жареная морская рыба, которую они называли «скатами», хотя это был либо палтус, либо треска, либо сельдь. Непривычны были даже английские кексы, ибо в России такого теста тогда вовсе не делали. Оставалась, следовательно, яичница с беконом и… молоко — эта интернациональная пища эмигрантов всех мастей.

Переезд Ленина в 1903 г. вновь на континент, в Женеву, не внес перемен в характер его питания. «Один швейцарский рабочий, — пишет Крупская, — нам посоветовал: «Вы обедайте лучше не с туристами, а с кучерами, шоферами, чернорабочими. Там вдвое дешевле и сытнее». Мы так и стали делать. И Владимир Ильич с особенным удовольствием шел в людскую застольную на постоялых дворах, ел там с особым аппетитом и усердно похваливал1дешевый и сытный обед.

Возвращение после поражения революции 1905 — 1907 гг. во вторую эмиграцию началось для Ульяновых с трагического в кулинарном отношении события. Они зашли в Штутгарте в какой-то дешевый ресторан, где настолько сильно отравились рыбой, что едва смогли дойти до гостиницы. Пришлось вызвать врача, хотя паспорта у них были фальшивые. Самым ужасным было то, что паспорт, имевшийся у Ленина, был выписан на имя финского повара. В то же время на вопросы врача, какие блюда ел Ильич, тот не смог сказать ничего вразумительного. Естественно, что у врача закрались подозрения насчет странной пары, и он, воспользовавшись этим, слупил с них такой громадный гонорар, что у них едва хватило денег доехать до Женевы.

В Париже решили во что бы то ни стало питаться дома, но делать горячие обеды. Осознание этого наконец наступило.

Осенью 1912 г. Ульяновы решили покинуть Париж. При отъезде произошел небольшой кулинарный инцидент, давший повод для шуток над Ильичом. Новый жилец, вздумавший поселиться в покидаемой Лениным квартире, оказался поляком, и поэтому стал расспрашивать «соотечественника» о ценах в Париже, причем в основном на продовольствие: почем, дескать, здесь телятина и гуси. Разумеется, Ленин ничего не мог поведать на такие темы, но в семье тем не менее стали подтрунивать, что-де Ильич стал «знатоком» пищевых вопросов, у него даже консультируются по ним. Эта шутка между тем покоилась на том, едва заметном факте, что Ленин в пору сороколетия стал действительно проявлять если не интерес к еде, то во всяком случае обнаружил понимание вкуса блюд.

Мать Ленина, с которой он встретился после долгой разлуки в Стокгольме в 1910 г., видимо, также почувствовала перемену. Она дважды присылает Ленину «огромные посылки» с копченой рыбой, икрой и разными русскими сладостями. «Ну уж и балуете вы нас в этом году посылками», — писала Крупская Елизаровым в марте 1912 г. «Ну уж и закормили нас нынешний год домашними гостинцами, — повторяла она месяц спустя в письме к Марии Александровне. — Володя по этому случаю выучился сам в шкаф ходить и есть вне абонемента (т. е. в неположенное время). Придет откуда-нибудь и закусывает. Теперь он пьет на ночь молоко или простоквашу, а по утрам ест яйца. Селедки я вымачивала, как ты писала, — очень вкусные. Думаю на днях испечь блины».

А родные посылали варенье, пряники, «абрикосовский мармелад», халву, изюм, урюк — все то, чего тогда в Западной Европе не было и насчет чего соскучились вообще русские люди, жившие долго в эмиграции, и в чем они видели «кусочек России». Характерна приписка Крупской к письму: «Крепко целую за подарки. Только больно уж все роскошно. Мы совсем так не привыкли. Много. Сегодня Володя позвал всех знакомых по случаю посылки. Я завела блины. Володя был архи доволен всей этой мурой. А насчет горчицы — это Володя по своей инициативе спрашивал».

Так мы узнаем, что вполне логично при пробуждении кулинарного интереса у Ленина явилась потребность в пряностях и приправах, в частности, в горчице, о которой он спрашивал, как ее готовить самостоятельно.

Однако кулинарные радости были недолги. Началась первая мировая война, пришлось переходить целиком на крестьянскую пищу — «квашне млеко с земяками» (т. е. простоквашу с отварной картошкой). Когда Ленина арестовали как русского и посадили в тюрьму в местечке Новый Тарг (близ Поронино), то ему носили передачи, обычные для польских крестьян — сало, черный хлеб, соль. И сокамерники не отличали Ленина от остальных мужиков, прозвав его «бычий хлоп», т. е. мужик с бычьей шеей, крепкий мужик. Когда удалось наконец добиться освобождения в августе 1914 г. из тюрьмы, Ульяновы немедленно покинули Австро-Венгрию и перебрались вновь в нейтральную Швейцарию. Здесь опять началась жизнь, похожая на студенческую. Но Ленина уже ограниченный молочный стол не удовлетворял. Он стал ходить в предгорья Альп за грибами, набирал мешками белые. В 1916 г. пришлось переехать в Цюрих. Здесь нашли хозяйку, бывшую ранее поварихой и державшую несколько нахлебников, в том числе уголовников и проституток. Кормила хорошо, просто, сытно и дешево. Но публика была такая, что Крупская торопила Ильича перейти в другое место — очень уж ее шокировали проститутки.

О питании Ленина в России начиная с апреля 1917 г. и до самой смерти в январе 1924 г. достаточно хорошо известно. Оно продолжало быть традиционно «подпольным» в период с мая по октябрь 1917 г. — сухомятка, в лучшем случае молоко, яйца. Новым элементом был, несомненно, чай, причем начиная с июля 1917 г. очень крепкий. Перерыв в чае был только во время пребывания в Финляндии в сентябре — октябре 1917 г., и Ленин остро (и впервые!) почувствовал всю трагедию такого отсутствия, особенно в период напряженной работы и громадных нервных нагрузок накануне Октябрьской революции и непрерывной ночной работы.

Отсюда одним из первых распоряжений Советской власти был декрет о чае и создании Центрочая, т. е. приказ о конфискации и передаче в руки правительства всех запасов чая на территории России. Что же касается питания Ильича в период гражданской войны, то оно стало еще более скудным, чем в эмиграции. Отличительным элементом стало резкое снижение доли яиц, ранее доминировавших в рационе. Именно это обстоятельство способствовало временному замедлению процессов склерозирования и поддержанию высокой степени работоспособности в 1918 — 1920 гг. Вместе с тем общее и нервное истощение дало себя знать с 1921 г., и уже никакие меры, в том числе и создание нормального режима питания в Горках в 1921 — 1923 гг., не смогли сколь-нибудь существенно сдержать развитие органического поражения склерозом мозговых сосудов.

То, что склерозом не были задеты сердечные сосуды, сердце, то, что не было стенокардии и повышенного давления, которое врачи всегда связывают с сердечно-сосудистыми заболеваниями, привело к тому, что врачи были не в состоянии поставить правильный диагноз, а высокая степень сохранения ленинского интеллекта запутала их вовсе.

Между тем ошибка была, что называется, классической. Годами медики проповедовали питательность естественной пищи — яиц и молока, не задумываясь, что же дает их сочетание и систематическое употребление на протяжении всей жизни, как в раннем, детском, так и в зрелом возрасте. Молоко и яйца, попадая в организм человека, ведут себя по-разному.

Во-первых, молоко и яйца содержат витамины роста А, D, К, — полезные детям, юношам, но уже вредные после 40 лет. С этих пор организм не растет, и если этот рост стимулируют, то «стройматериалы» либо превращаются в жир, либо начинается усиленное отмирание старых клеток, уступающих место новым. Так в организме искусственно создается «кладбище клеток», которое со временем становится источником разных болезней.

Во-вторых, молоко в свежем, несброженном виде также может быть полезно только детям или максимум юношам. Потреблять молоко надо в принципе только в сброженном виде, т. е. в виде простокваши, катыка, кефира, йогурта и т. п. Или в кулинарно переработанном виде — масла, сыра, творога, сметаны, каймака, сыворотки варенца, топленого молока и т. п. Именно в этих случаях из молока в результате различных ферментативных процессов исчезают «вредные» и появляются «полезные» вещества.

Главное же, молоко в переработанном и сброженном виде усваивается человеком без напряжения, без затрат энергии различных работающих органов, которым иногда не под силу черновая работа по обработке и облагораживанию молока.

Ленинская жизнь — именно благодаря тому что ее можно проследить из года в год документально — представляет прекрасный пример того, как не следует организовывать свое питание, что полезно есть, а чего следует избегать.

Во всяком случае то что систематическое потребление яиц вредно, Ленин доказал, что называется, ценой своей собственной жизни. Это медицинский факт, подтвержденный вскрытием тела Ильича после его смерти и изучением всех его тканей, начиная с мозговых!

Вильям Васильевич Похлёбкин (полн. имя Вильям-Август; 20 августа 1923, Москва — 22 марта[1] или 30 марта[2] или ок. 31 марта 2000[3], Подольск, Московская область) — советский и российский историк-скандинавист, геральдист. Специалист по истории международных отношений и кулинарии[4][5][6][7], крупнейший знаток русской кулинарии[8].

Наибольшую известность, благодаря своим научным[9] работам по кулинарии, Похлёбкин приобрёл как исследователь и популяризатор кулинарии, занимаясь гастрономической историей, семиотикой кухни и кулинарной антропологией. Он, в частности, реконструировал древнерусское кушанье кундюмы (кундюбки) и ассортимент блюд и напитков в русской классической драматургии конца XVIII—начала XX века[10]. Похлёбкин предложил также разнообразить пищевой рацион космонавтов и ввести для них купаж чёрного и зелёного чая[11]. Монография Похлёбкина «История водки» была удостоена премии Ланге Черетто (англ.)[12][13]. Почти все кулинарные книги Похлёбкина неоднократно переиздавались по просьбам читателей.

Содержание

Биография

Похлёбкин родился в семье революционера Василия Михайловича Михайлова, который взял себе подпольный псевдоним Похлёбкин. По признанию самого Похлёбкина, его прадед был крепостным и служил поваром и преуспел в приготовлении похлёбок, откуда, предположительно, и пошла фамилия: «Больше ни у кого в роду склонности к поварской профессии не отмечалось, а мне, похоже, передалось, у меня есть что-то в кончиках пальцев»[14]. По одной версии Вильям Похлёбкин был назван в честь Уильяма Шекспира, по другой — Вил-Август, по инициалам Владимира Ленина и в честь Августа Бебеля, что затем превратилось в Вильям[15]. В семье, тем не менее, Вильяма называли Августом[16].

В 1941 году Похлёбкин, окончив школу, ушёл добровольцем на фронт и прошёл почти всю Великую Отечественную войну разведчиком[17]. В боях под Москвой Похлёбкин получил тяжёлую контузию и на передовой больше служить не мог[16]. Зная три языка, он служил в полковом штабе[16]. Похлёбкин был также дневальным на солдатской кухне, где старался разнообразить красноармейский паёк[16]. Позже Похлёбкин написал: «Боевое состояние солдат не в последнюю очередь создавалось поваром — его умением, его талантом. Пища в чисто эмоциональном плане влияла на подъём духа, помогала ковать победу»[16]. В 1944 году Похлёбкин написал письмо начальнику Главного политуправления Красной Армии, в котором отметил: «В связи с тем, что исход войны уже предрешён… всех способных людей следовало бы послать учиться, чтобы восстанавливали страну, чего и себе желаю»[18]. Ответ из политуправления в отношении Похлёбкина оказался положительным[18]. Одновременно с прохождением службы Похлёбкин закончил заочные курсы немецкого языка[18]. Помимо немецкого, Похлёбкин хорошо знал сербскохорватский, итальянский и шведский[19].

В январе 1945 года Похлёбкин поступил на факультет международных отношений МГУ (позднее — МГИМО). Как студент Похлёбкин получал литпаёк, на который он покупал книги. На госэкзаменах Похлёбкин получил по марксизму-ленинизму единственную «четвёрку» за все пять лет учёбы и лишился диплома с отличием[20].

В 1952 году Похлёбкин защитил диссертацию «Антинародная и антинациональная политика правящих кругов Норвегии накануне второй мировой войны (1935—1939 гг.)» и, получив степень кандидата исторических наук, начал работать младшим научным сотрудником в Институте истории АН СССР[16]. В начале своей карьеры Похлёбкин специализировался по Югославии[21] и в аспирантуре Института истории написал большой труд по истории Хорватии[15]. Будучи аспирантом, Похлёбкин сотрудничал с журналом «Военная мысль».

В 1955—1961 годах Похлёбкин возглавлял основанный им журнал «Скандинавский сборник», выходивший в Тарту[15] на гонорары от статей и переводов Похлёбкина. Однако по свидетельству академика Георгия Арбатова, Похлёбкин «не мог ужиться с директором Института истории и его прихвостнями»[16]. Похлёбкин был против существовавшего в Институте истории праздного времяпрепровождения, считая, что нет возможности работать, и выступил со своей критикой на учёном совете[16]. В итоге ему закрыли доступ в спецхран Государственной библиотеки им. В. И. Ленина и в государственные архивы, а также запретили открытые контакты с представителями иностранных государств[16]. В 1963 году, когда учёный совет отклонил тему докторской диссертации Похлёбкина, он ушёл из Института истории[22]. Похлёбкин стал переписываться и вести обмен работами частным образом[16]. Впоследствии Похлёбкин отметил, что любит «индивидуальное творчество» и не терпит «организованности» в любой работе, поскольку «тогда исчезает и объективность, и полновесность любого исследования»[23].

Работы по скандинавистике

Геополитические аспекты истории Северной Европы в наиболее обобщённом виде отразились в книге Похлёбкина «Финляндия как враг и как друг» (изданной позже в Москве под названием «СССР — Финляндия. 260 лет отношений 1713—1973»)[24]. Похлёбкин был противником утверждения о российской угрозе Северной Европе, считая, что это мнение «импортировали в Финляндию из Швеции»[24]. Проанализировав исторические факты начиная с 1617 года, Похлёбкин пришёл к выводу о тенденции территориального роста России на северо-западе, который полностью прекратился к моменту вхождения в состав Российской империи Финляндии[24]. Вместе с тем Похлёбкин отметил факт присоединения к Финляндии Выборгской губернии в 1811 году, в результате чего Российская империя потеряла 789 квадратных миль, а также добровольную передачу Норвегии территории Русской Лапландии в 1826 году[24]. Позиция Похлёбкина касательно вхождения Финляндии в состав России опиралась на работы консервативных историков К. Ордина и М. Бородкина[24]. По Похлёбкину, после признания советским правительством независимости Финляндии существовала геополитическая проблема обеспечения безопасности Ленинграда: она заключалась в том, чтобы удержать систему ближней береговой обороны города[24].

Своей основной научной работой Похлёбкин считал «Историю внешней политики Норвегии»[12]. Совместно с Г. А. Некрасовым Похлёбкин нашёл в архивохранилищах богатые материалы по истории Норвегии и Швеции XVIII — начала XX веков. В статье «Политическая обстановка в Норвегии в 1905/07 гг. и влияние на неё первой русской революции» Похлёбкин показал, как международная обстановка создала условия для разрыва шведско-норвежской унии и как шведское правительство не прибегло к военным мерам для восстановления статус-кво с Норвегией. Похлёбкин подготовил также публикацию прежде неизвестного документа по русско-норвежским отношениям — секретного письма норвежского премьер-министра К. Миккельсена министру иностранных дел Российской империи В. Н. Ламздорфу[25]. В этом документе был впервые поднят вопрос о признании Россией независимости Норвегии[25].

В связи со 100-летием со дня рождения скандинависта Г. В. Форстена Похлёбкин написал о нём статью, где подчеркнул, что Форстен инициировал изучение истории скандинавских стран в России. В рецензии было отмечено, что Похлёбкину «надо было более критически подойти к характеристике научного наследия Форстена, глубже раскрыть его слабые стороны, в частности, показать, что Форстен в большинстве случаев не мог справиться с задачами исторического синтеза»[25].

В начале 1970-х годов советские власти не выпустили Похлёбкина в Финляндию, где он должен был получить премию в 50 тысяч долларов[26] (по другому источнику — 200 тысяч долларов[16]) за монографию «Урхо Калева Кекконен». Кекконен признал этот труд лучшим в ряду его биографий[26], но премия отошла советскому правительству[16].

Кулинарные работы

После того, как Похлёбкину закрыли доступ к источникам информации, его прежняя научная карьера фактически закончилась. Как знаток кулинарии и специалист по скандинавским странам, владевший иностранными языками, принимал участие в создании Книги о вкусной и здоровой пище[27].

В течение нескольких лет Похлёбкин жил на 38 копеек в день[26]. В 1964—1965 годах Похлёбкин четыре месяца добровольно питался лишь чёрным хлебом с купажом чёрного и зелёного чая. Он пришёл к выводу, что за счёт потребления полутора килограммов чёрного хлеба в день и крепкого, заваренного артезианской водой чёрного и зелёного чая четыре раза в день по две-три чашки без сахара можно сохранять работоспособность; при этом Похлёбкин по собственному признанию потерял всего один килограмм веса[11]. В этот период Похлёбкин писал свою первую работу о пищевых продуктах, «Чай», которая была опубликована в 1968 году. Работа зиждилась на солидной основе, в частности на собственной чайной коллекции Похлёбкина, собранной в 1955—1968 годах[23]. Помощь в сборе коллекции оказывали китайские чаеведы, образцы присылали также из Англии, ГДР, ФРГ, Камбоджи, Таиланда, Индонезии, Вьетнама и Лаоса[23]. Книга «Чай» стала особенно популярной на традиционных кухонных посиделках советских диссидентов, в результате чего газета «Социалистическая индустрия» опубликовала статью, где книга была названа «бездарной» и «ненужной»[23]. Сам Похлёбкин узнал о популярности своей книги лишь в 1993 году из интервью Зиновия Зиника «Литературной газете»[23].

Похлёбкин также писал кулинарные колонки в газете «Неделя», и ряд читателей покупали газету исключительно ради них[18]. В то же время в ответ на публиковавшиеся в «Неделе» рецепты Похлёбкина приходили письма, где советские читатели возмущались, в частности, упоминаниями осетрины, которой не было в продаже[26]. «Вкусные рассказы» Похлёбкина регулярно публиковались в «Огоньке». Перед публикацией своих первых кулинарных работ Похлёбкину предложили сдать своеобразный экзамен для доказательства его кулинарной компетентности[15]. Почти все рецепты, которые публиковал Похлёбкин, обычно были заранее им же приготовлены и продегустированы, чтобы не подвести читателя[20].

Еда по Похлёбкину — не проблема желудка, «а проблема сердца…, проблема восстановления национальной души»[26]. Например, по мнению Похлёбкина, существуют блюда, не исчезавшие из русской кухни более тысячелетия, такие, как щи с чёрным хлебом[28]. Похлёбкин упомянул «неистребимый ничем аромат щей, щаной дух, который всегда стоял в русской избе»[28]. Сравнивая русскую кухню с французской, Похлёбкин упомянул не имеющие, по его мнению, аналога во Франции квашеную капусту, солёные огурцы, сухие белые грибы, сметану и хрен[18].

В 1980-х годах Похлёбкин написал статью «Соя», но её вторая часть первоначально не увидела свет, поскольку, как писал Похлёбкин, «пример трудолюбивых и экономных китайцев был расценен как выпад против разгильдяйства и бестолковости советского народа»[23].

Летом 1990 года, в связи с «исчезновением» (как утверждал сам Похлёбкин[29]) из продажи гречневой крупы и распоряжением советских Минпищепрома и Минздрава о выдаче этого продукта диабетикам по больничным справкам[29], Похлёбкин написал статью «Тяжёлая судьба русской гречихи».

Национальные кухни наших народов

Одной из самых знаменитых книг по кулинарии является книга Национальные кухни наших народов (1978). Профессор философии Роналд Ф. Фельдштейн в своей работе, посвященной В.Похлебкину[5], пишет:

Одной из самых известных его публикаций был справочник о кухне каждой советской республики, а также о кухнях отдельных автономных областей, который впервые появился в 1978 году под названием «Национальные кухни наших народов». Большинство работ Похлебкина по кулинарии не являются строго поваренными книгами, которые сосредоточиваются на рецептах и предлагают очень мало исторического и культурного фона. В работе Похлебкина дело обстоит скорее наоборот: у него гораздо больше исторических и культурных деталей, чем в других подобных книгах. Это делает его уникальным историком кухни…

Монография «История водки»

В 1991 году вышла монография Похлёбкина «История водки», где он попытался установить, «когда началось производство водки в России и было ли оно начато раньше или позже, чем в других странах»[30]. Причиной написания монографии, по утверждению самого Похлёбкина, стал международный спор конца 1970-х годов о приоритете изготовления водки, когда, по словам автора книги, «ряд марок советской водки был подвергнут на внешних рынках бойкоту»[31]. Западноевропейские и американские фирмы на основании того, что производство водки у них началось раньше, чем в СССР (в 1918—1921 годах, тогда как в СССР — в 1924 году), подвергли сомнению право «Союзплодоимпорта» продавать и рекламировать свой товар как водку. Советскому Союзу для своих водочных марок (таких как «Столичная», «Посольская», «Пшеничная», «Сибирская», «Кубанская», «Юбилейная») было предложено найти другое наименование, например «спиртовой напиток»[32]. Осенью 1977 (по другим данным — 1978[33][34]) года правительство Польской Народной Республики, по утверждению Похлёбкина, обратилось в Международный арбитражный суд, указав, что, поскольку водка была впервые изготовлена в Польше, только польские фирмы могут продавать на внешних рынках товар под наименованием «водка»[35]. Подлинные документы удостоверили факт производства польской водки в 1540 году[36]; в свою очередь, Институт истории АН СССР и Всесоюзный научно-исследовательский институт продуктов брожения Главспирта предоставили, соответственно, докторскую диссертацию М. Я. Волкова «Очерки истории промыслов России. Вторая половина XVII — первая половина XVIII века. Винокуренное производство» и справку по истории производства водки в России. Диссертация, однако, лишь вскользь и безапелляционно утверждала, что винокурение в России началось «примерно на рубеже XV—XVI веков», тогда как справка содержала основанное на опечатке сведение из отрывного календаря за 1894 год, согласно которому «русское винокурение возникло в ХII веке в городе Вятке»[37].

В этот период особым решением Похлёбкину был предоставлен доступ в Центральный государственный архив древних актов[36]. Хотя в самой Вятке, где гнали кумышку, издавна бытовало мнение, что производство водки началось там, Похлёбкин отверг эти сведения как мифические[38][39]. Согласно Похлёбкину, винокурение возникло в одном из монастырей Русского государства в 1440—1470-х годах, причём «1478 год следует считать как крайний срок, когда винокуренное производство уже существовало некоторое время»[40]. Основываясь на данных по экономике Московского государства XIV—XV веков, Похлёбкин заключил, что винокурение в России, вероятнее всего, началось, когда появились излишки хлеба вследствие применения повышающего урожайность трёхполья[41]. При этом отсутствие соответствующих упоминаний в летописях и монастырских хозяйственных книгах Похлёбкин объяснил двумя причинами: во-первых, ссылаясь на Августа Людвига Шлёцера, тем, что «русские летописи крайне скудно и неохотно сообщают даже очень крупные факты экономической истории»[42], и во-вторых тем, что «средневековые историки-летописцы считали нужным более подробно освещать древние события, чему они не были свидетелями, чем события близкие к ним или современные им»[42]. В 1982 году Международный арбитражный суд в Гааге, как утверждает Похлёбкин, закрепил за СССР приоритет создания водки[43].

Как утверждают политолог В. Р. Мединский и писатель, кандидат технических наук Б. В. Родионов, международный спор имел иной предмет, нежели тот, который был представлен в книге Похлёбкиным[34][44]. Мединский, упомянув поражение польской стороны, пишет: «никакой международный суд никогда не выяснял, кто изобрёл водку. Речь вообще никогда не шла о приоритетах в изобретательстве, если так можно выразиться. Предмет разборок был „чисто“ коммерческий. Поляки решили доказать своё право на БРЕНД. На торговую марку»[34].

Смерть

Тело Похлёбкина было обнаружено в его квартире 13 апреля 2000 года директором издательства «Полифакт» Борисом Пастернаком после того, как Похлёбкин не пришёл в назначенный день[45] (по другой версии, тело обнаружили, когда соседей Похлёбкина по лестничной клетке насторожил неприятный запах)[46]. По заключению судебно-медицинской экспертизы смерть наступила в результате одиннадцати ранений, нанесённых предметом, похожим на шлицевую отвёртку[47]. При этом, хотя Похлёбкин не пил, в его мышцах было обнаружено большое количество алкоголя[20]. Согласно ГУВД Московской области, «явных следов взлома и ограбления не зафиксировано»[48]. 13 апреля 2000 года по факту обнаружения тела было возбуждено дело, но следствие было в итоге приостановлено 22 октября 2001 года из-за «не установления лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого»[20][47]. Похлёбкин был похоронен 15 апреля 2000 года на Головинском кладбище[49].

Общепринятой версии убийства Похлёбкина нет. Среди версий: ограбление, приведшее к убийству; причастность спецслужб; месть со стороны грузинских националистов[источник не указан 155 дней] за книгу о Сталине «Великий псевдоним» и другие[50].

Личная жизнь

Во время работы в Тартуском университете Похлёбкин познакомился со своей первой женой, эстонкой, от которой у него родилась дочь, названная древнескандинавским именем Гудрун (впоследствии она стала антропологом по профессии)[18].

В 1971 году Похлёбкин встретил свою вторую жену, Евдокию Бурьеву, которой на тот момент было 19, причём знакомство произошло по инициативе Евдокии[16]. Хотя Похлёбкин не был гурманом и питался просто, во время совместной жизни с Евдокией он готовил вкусно и с выдумкой[18]. Сам Похлёбкин жил очень скромно — когда вышел из строя холодильник, срезал на окрестных пустырях пучки крапивы, в которых стал хранить продукты[47]. В 1975 году у Похлёбкина родился сын Август, но два года спустя Евдокия ушла, по её собственному признанию — потому что «пелёнки не вписывались в напряжённый творческий график» мужа[18]. Он, однако, старался по возможности общаться с детьми[18], которые впоследствии уехали за границу[22].

После смерти родителей Похлёбкина ухудшились его отношения с братом. После размена унаследованной квартиры Похлёбкин из центра Москвы попал сначала в подлежащую сносу хибару[19], затем в панельную пятиэтажку на Октябрьском проспекте в Подольске[22], где он и жил один вплоть до самой смерти. За свою жизнь Похлёбкин собрал богатую библиотеку в 50 тысяч книг и подшивки газет; некоторые книги он привозил из археографических экспедиций по Северу России[48]. Похлёбкин также имел китайский фарфор XII века[47]. По некоторым сведениям, до 1998 года у Похлёбкина были крупные денежные суммы, впоследствии утраченные из-за неудачных финансовых операций[47]. Гонорары Похлёбкина были небольшими, но после его смерти по Москве ходили слухи о запечатанных комнатах в его квартире, наполненных деньгами[47].

Признание

Похлёбкин — действительный член Географического общества СССР (с 1952 года), лауреат медали У. К. Кекконена (за политическую биографию Урхо Кекконена) и премии Гуго Гроция в номинации «Заслуженный российский ветеран международного права»[51]. Кандидат исторических наук. Похлёбкин был основателем «Скандинавского сборника», членом редакционного совета международного органа скандинавистов «Scandinavica» и редактором-консультантом по странам Северной Европы в «Советской исторической энциклопедии»[51]; Похлёбкин был также привлечён к созданию герба Российской Федерации[48].

Библиография

  • Что ел Ленин
  • Книга о вкусной и здоровой пище, 1952 (участие в создании книги[27])
  • Дания. Серия: У карты мира. Издательство: М. Географгиз 1955 г. 88 стр., илл. мягкий переплет, обычный формат
  • Чай : Его типы, свойства, употребление. — М.: Пищевая промышленность, 1968. — 136 с. (2-е изд. — 1969 года; 3-е изд., перераб. и доп. — 1981 года; другие издания: 1997, 2000, 2005, 2015 гг.)
  • Всё о пряностях. — М.: Пищевая промышленность, 1973. — 207 с.
  • Национальные кухни наших народов. — изд-во Легкая и пищевая промышленность, 1978
  • Тайны хорошей кухни, 1979.
  • Чай и водка в истории России, 1995
  • Словарь международной символики и эмблематики. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: Международные отношения, 1994. — 558 с.
  • История водки. Москва (мягкая обложка, 1991)
  • История водки. — М.: Центрполиграф, 2005.
  • Из истории русской кулинарной культуры. — М.: Центрполиграф, 1997
  • История важнейших пищевых продуктов. — М.: Центрполиграф, 1997
  • Кулинарный словарь. — М.: Центрполиграф, 1997
  • Национальные кухни наших народов. — М.: Центрполиграф, 1997
  • Поваренное искусство и поварские приклады. — М.: Центрполиграф, 1997
  • Занимательная кулинария. — М.: Центрполиграф, 1999
  • Моя кухня и моё меню. — М.: Центрполиграф, 1999
  • Поваренное искусство. — М.: Центрполиграф, 1999
  • Тайны хорошей кухни. — М.: Центрполиграф, 1999
  • Кушать подано! Репертуар кушаний и напитков в русской классической драматургии с конца XVIII до начала XX столетий. — Москва, 1993
  • Кухня века, 2000
  • Кухни славянских народов
  • Большая энциклопедия кулинарного искусства, М.: Центрполиграф, 2003, ISBN 5-227-01728-X, ISBN 5-9524-0274-7
  • Занимательная кулинария. Советы и рекомендации всемирно известного кулинара, 2003
  • Тайны хорошей кухни. Советы и рекомендации всемирно известного кулинара, 2004
  • Большая энциклопедия кулинарного искусства. Все рецепты В. В. Похлёбкина, 2004
  • Специи и приправы, 2005
  • Кухни закавказских и среднеазиатских народов, 2005
  • Моя кухня, 2005
  • Моё меню, 2005
  • Татары и Русь. 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII—XVI вв., 1238—1598 гг. (От битвы на реке Сить до покорения Сибири), 1985
  • Международная символика и эмблематика, 1989
  • Внешняя политика Руси, России, СССР за 1000 лет в именах, датах и фактах, 1992
    • Выпуск I. Внешнеполитические ведомства и их руководители.
    • Выпуск II. Войны и мирные договоры.
      • Книга 1. Европа и Америка в IX—XIX вв.
      • Книга 2. Страны Азии в XIII—XX вв.
      • Книга 3. Европа в первой половине XX в.
  • Государственный строй Исландии
  • Великий псевдоним (об Иосифе Сталине)
  • Войны и мирные договора, 1995
  • Урхо Калева Кекконен
  • Столицы России, 1997
  • СССР — Финляндия: 260 лет отношений 1713—1973 гг.
  • Ю. К. Паасикиви и Советский Союз
  • Финляндия как враг и как друг
  • Великая война и не состоявшийся мир, 1997

Оценки деятельности

Положительные

«Сегодня, когда Похлёбкин стал классиком, мы должны признать, что, объясняя принципы русской гастрономии и восстанавливая давно забытые рецепты, он охранял национальное достояние. В сущности, его благородный труд можно считать кулинарной экологией. Каждое выуженное из Леты блюдо — этот иероглиф отечественной культуры — не менее ценно, чем отстроенная церковь или спасённая икона».

Похлёбкин написал более сорока книг и более 600 различных статей[18]; его избранные труды, изданные в 1996—1999 годах, составили шесть томов[24]. Работы Похлёбкина были переведены, в частности, на английский, немецкий, португальский, нидерландский, латышский, литовский, молдавский, норвежский, шведский, датский, финский, эстонский, польский, хорватский, венгерский и китайский языки[53]. С Похлёбкиным консультировались геральдисты ряда стран, а иностранные слависты проводили научные конференции по работам Похлёбкина о влиянии еды на психологию персонажей русской литературы[46]. Однокурсник Похлёбкина Вадим Загладин назвал его «человеком-энциклопедией»[22], а редактор «Недели» Елена Мушкина вспоминала про «неподъёмный портфель» Похлёбкина, где он носил «гениальные статьи»[19].

Кулинарная публицистика Похлёбкина получила широкий отклик, сам Похлёбкин получил прозвище «кулинарный Менделеев»[54]. Уже книгу «Чай» рекомендовали к чтению польские газеты «Экспресс вечёрны», «Жиче и новочеснощчь» и «Культура»[23]. По Ю. Морозову («Наука и жизнь»), Похлёбкин «открывал многим читателям через кухню большой пласт человеческой культуры»[53]. В журнале «Афиша-Еда» Ксения Шустова написала, что Похлёбкин «сделал гастрономию предметом истории, смазал сливочным маслом, полил квасным суслом и окропил водкой невнятный механизм русской тройки, пытаясь умерить её прыть и заставить притормозить в придорожном кафе»[55]. По Шустовой, кулинарное творчество Похлёбкина — «клад, который тысячекратно больше суммы входящих в него частей»: «рассказывая об истории чая или азербайджанских супах, Похлёбкин говорит о вечности»[55]. В одном некрологе было отмечено: «Через кулинарный рацион, по Похлёбкину, можно влиять на диалектику истории. Сверхзадача его книг — в этом влиянии». При этом похлёбкинские книги, особенно «Кухня века», — «это пушкинский „Памятник“, „Апология“ Сократа и „Как нам обустроить Россию“ одновременно»[56].

Критика

Урхо Кекконен относительно взглядов Похлёбкина на послевоенные советско-финские отношения сказал, что «оценка советского исследователя является весьма примечательной»[24]. Среди хельсинкских историков, однако, взгляды Похлёбкина были раскритикованы[24]. Так, например, выступивший в печати профессор Хельсинкского университета Осмо Юссила охарактеризовал взгляды Похлёбкина на вхождение Финляндии в состав России как «царистские»[24].

Определённой критике подверглась, в частности, «История водки». Среди прочего отмечались отсутствие сведений о перегонке зерна на спирт в начале XV века и трактовка неоднозначного слова «мор» как грипп[34]. Вопреки написанному в монографии указывалось также, что в диссертации Д. И. Менделеева «Рассуждение о соединении спирта с водою», а также в других работах нет ничего о выявлении «оптимальной» крепости водки[57]. Помимо этого, было замечено, что Похлёбкин плохо знаком с законом сохранения массы в химических или физико-химических процессах: «… Если мы возьмём литр чистой воды и смешаем его с литром 96о — 98о спирта, то получится не два литра жидкости, а меньше …. Что же касается уменьшения веса смеси, то оно будет выражено ещё резче, чем уменьшение объёма». По А. Я. Бушкову, «незаурядная эрудиция, продемонстрированная В. В. Похлёбкиным на многих страницах его увлекательной книги, сменяется невнятными (и самое главное — неверными) рассуждениями при переходе границы между гуманитарной и естественно-научной сферами»[57].

Фильмы о В.Похлёбкине

Примечания

↑ Показывать компактно

  1. Смотри надпись на надгробном памятнике
  2. Похлебкин Вильям Васильевич. Публичная Библиотека. Проверено 12 сентября 2011. Архивировано 1 июня 2012 года.
  3. Валерий Иванов. Убит Вильям Васильевич Похлебкин, ученый с мировым именем. «Новая Газета» (24.04.2000). Проверено 11 сентября 2011. Архивировано 1 июня 2012 года.
  4. М. Ю. Тимофеев /«No Reason Not to Drink»: Alcohol Drinking Patterns in Contemporary Russia / «Kultura» July-August 7-8/2006 p.4

 

 

  1. Бушков А. Я. Д.И. Менделеев и русская водка — легенда и быль  (недоступная ссылка — история). Водочный завод «Южная столица». Проверено 18 сентября 2011.

Литература

  • Библиография произведений В. В. Похлебкина и отзывов на них в отечественной и зарубежной прессе 1948—1999 гг. — В 2 ч. — М., 1999
  • Васильев Ю. Этот удивительный Похлёбкин // Патриот, № 19. — Май 1997
  • Фохт Н. Одно слово — Похлёбкин // Персона. — 1998. — № 7. — С. 35—39
  • Померанцев И. Вильям Похлебкин. Последнее интервью // Радио «Свобода»
Реклама